Социальный интеллект. Новая наука о человеческих отношениях

Издательство Corpus представляет книгу научного журналиста, писателя и психолога Дэниеля Гоулмана «Социальный интеллект. Новая наука о человеческих отношениях» (переводчики Нат Аллунан и Александр Анваер).

Вслед за нашумевшей концепцией эмоционального интеллекта Дэниел Гоулман выносит на суд читателей собственную концепцию интеллекта социального. Автор подробно разбирает его элементы — от способностей слушать и сопереживать до умения влиять на других — и привязывает их к нейробиологическим процессам. Мастерски оперируя серьезными научными данными и примерами из жизни, он убедительно доказывает, что с биологической основой социального интеллекта можно и нужно работать. При этом Гоулман предлагает не «диванные» рецепты, а насыщенное фактами пространство для размышления. Мы можем научиться слушать друг друга, не заражаясь негативом, обращаться с другими как с «ты», а не как с «оно», расширять ментальную категорию «мы», сокращая «они», — и тогда, надеется Гоулман, в мире будет меньше ненависти и разобщенности, больше созидательных и целительных отношений.

Предлагаем прочитать фрагмент книги.

 

Сорок студентов Принстонской богословской семинарии ожидали, когда их позовут читать короткую проповедь, за которую им должны были выставлять оценки. Половине из них предложили подготовить речь на произвольную библейскую тему. Остальных попросили рассказать о добром самаритянине, который остановился помочь раненому на обочине, когда остальные прохожие, якобы более набожные, шли себе мимо.

Семинаристы готовились в общей аудитории, и каждые 15 минут кто-то из них шел выступать в другое здание. Никто не знал, что участвует в эксперименте, касающемся альтруизма. Каждому семинаристу приходилось миновать дверной проем, где корчился и стонал от боли человек. Из 40 студентов 24 прошли мимо, проигнорировав жалобные стоны. И те, кто штудировал притчу о добром самаритянине, более заботливыми не оказались. Решающим фактором здесь было время. Из 10 семинаристов, которые думали, что опаздывают, остановился лишь один. Из 10 считавших, что у них есть небольшой запас времени, остановились шестеро.

Время, уделенное другому человеку, судя по всему, — важнейший из множества факторов, от которых зависят проявления альтруизма. Самую сильную эмпатию мы испытываем тогда, когда полностью сосредотачиваемся на ком-то и тем самым устанавливаем с ним эмоциональную связь. Разумеется, разные люди в разной степени способны, готовы или хотят уделять внимание другим. Угрюмый подросток может оставаться глухим к ворчанию матери, а минуту спустя его уже не оторвать от телефонного разговора с девушкой. Семинаристы, опаздывавшие на проповедь, очевидно, не хотели или не могли уделить внимание стонущему незнакомцу. Они были так погружены в свои мысли и стеснены нехваткой времени, что не были готовы даже воспринять его, не то что остановиться и помочь.

И так происходит по всему миру: люди на улицах мегаполисов гораздо реже замечают, приветствуют друг друга или предлагают кому-нибудь помощь. Причина такого поведения — «городской транс». Социологи предполагают, что мы склонны впадать в это состояние самопоглощенности на многолюдных улицах, лишь бы отгородиться от запредельных раздражителей уличного водоворота. У такой стратегии есть обратная сторона: вместе с отвлекающими факторами мы отметаем и насущные нужды других людей. Как выразился один поэт, ошарашенные и оглушенные, мы противостоим уличному шуму.

Кроме того, наш взор застилают социальные различия.

Прохожий на улице американского города может не обратить ни малейшего внимания на унылого бездомного попрошайку, но, пройдя буквально несколько шагов, он охотно разговорится с хорошо одетой активисткой, собирающей подписи под политической петицией. (Конечно, в зависимости от предпочтений, мы можем распределять свое внимание и наоборот: симпатизировать бездомным и игнорировать политические воззвания.) Короче говоря, наши приоритеты, круг общения и еще миллион социально-психологических факторов направляют, притупляют или обостряют наши эмоции и внимание, а значит, и эмпатию.

Достаточно просто уделить человеку внимание, чтобы между вами зародилась эмоциональная связь. Без внимания у эмпатии нет ни единого шанса.

Сравните принстонский эксперимент с тем, что произошло однажды в час пик в Нью-Йорке, когда я после работы спешил на станцию подземки «Таймс-сквер». Как всегда, непрерывный людской поток стекал вниз по бетонным ступенькам: все торопились вскочить в ближайший поезд.

И тут я заметил нечто странное. Примерно на середине лестницы, не шевелясь, лежал человек в потрепанной одежде, без рубашки, с закрытыми глазами, но никто его будто и не видел. Спеша домой, все просто переступали через распростертое тело. Потрясенный этой картиной, я остановился посмотреть, что с ним. И стоило мне остановиться, как случилось кое-что примечательное: другие тоже стали останавливаться. Почти мгновенно лежащего окружили озабоченные люди. И так же спонтанно во все стороны бросились гонцы-доброхоты: один человек отправился за хот-догом, какая-то женщина поспешила за бутылкой воды, еще кто-то выудил охранника из подземки, а тот, в свою очередь, по рации вызвал помощь.

Не прошло и нескольких минут, как упавшего привели в чувство, накормили и вызвали ему «скорую». Как оказалось, он говорил только по-испански, денег у него не было, и он слонялся по улицам Манхэттена, пока на ступенях подземки не потерял сознание от голода.

Почему же в этих двух случаях события развивались по-разному? Да хотя бы потому, что кто-то обратил на человека внимание. Просто остановившись, чтобы оценить его состояние, я, видимо, выдернул людей из их городского транса, и они тоже обратили внимание на этого человека. А когда мы вникли в его проблему, то бросились помогать.

Без сомнения, все мы, добропорядочные горожане, спешащие с работы домой, находились во власти дремлющих внутри нас предубеждений относительно человека на ступеньках. Они сформировались за всё то время, когда мы сотни раз проходили мимо бездомных, которые, как это ни печально, населяют улицы Нью-Йорка и других крупных городов. Урбанистические реалии приучили нас справляться с беспокойством при виде человека на обочине жизни, рефлекторно переключая внимание на что-то другое.

Думаю, мой рефлекс переключения внимания изменился только потому, что я недавно работал над статьей для «Нью-Йорк таймс» о том, как закрытие психиатрических больниц превратило улицы города в филиалы дурдома. Собирая материал для статьи, я несколько дней ездил в фургоне с соцработниками, которые помогают бездомным: развозят им еду, предлагают отправиться в приют и уговаривают психически больных — а таких на улицах ужасающе много — прийти в клинику и получить лечение. После этого я долгое время смотрел на бездомных другими глазами.

Еще в одном эксперименте, моделирующем ситуацию с добрым самаритянином, те испытуемые, которые все-таки останавливались помочь, впоследствии говорили, что при виде чужой беды тоже испытывали огорчение и ощущали в себе эмпатическую отзывчивость. Если человек уделит внимание страданиям другого настолько, чтобы ощутить эмпатию, он с огромной вероятностью предложит свою помощь.

Даже рассказы о том, как один человек помог другому, не оставляют людей равнодушными, согревают нас изнутри и вызывают душевный подъем. Психологи используют термин «элевация» для обозначения приятного теплого чувства, провоцируемого проявлениями чужой доброты[1]. Элевация — это то состояние, которое люди постоянно описывают, когда говорят о своих ощущениях при виде спонтанных проявлений отваги, терпимости или сострадания. Свидетели подобных действий чувствуют себя глубоко тронутыми, даже взволнованными.

Действия, вызывающие это состояние, как правило, связаны с помощью больным или бедным, с содействием людям в трудных жизненных обстоятельствах. При этом не обязательно, чтобы кто-то на наших глазах предложил разместить у себя семью бездомных или проявил такое же самоотречение, как мать Тереза, помогая бедным в Калькутте. Может хватить даже обычной заботливости. Например, в одном японском исследовании люди с готовностью признавались, что испытали «канду» — состояние, которое можно описать как «тронут до глубины души», — при виде того, например, как в поезде мускулистый бандит уступает место дедушке.

Элевация, как предполагают исследователи, может быть заразительна. При виде чьего-то доброго поступка человек, как правило, ощущает порыв совершить нечто подобное. Польза для общества от этого очевидна. Возможно, именно поэтому фольклор разных народов так изобилует героями, самоотверженно спасающими других. Психологи полагают, что живо преподнесенный рассказ о такой доброте производит на слушателей такой же эффект, как и добрый поступок, увиденный своими глазами. Заразная природа элевации говорит о том, что в наш мозг она проникает по нижнему пути.


[1] Элевация — это эмоциональная реакция на чужую добродетель. Иногда ее рассматривают как отдельную социальную и очень «заразную» эмоцию, родственную трепету и восхищению и противоположную отвращению. Во время ее переживания обычно ощущается тепло в груди, а иногда и «ком» в горле. Профессор Джонатан Хайдт, самый известный исследователь элевации, полагает, что это очень влиятельное переживание, способное разом и надолго изменять моральный статус человека: мощные моменты элевации, вероятно, могут «перезагружать» психику, подменяя цинизм и пессимизм чувствами надежды, воодушевления и любви.

Источник: polit.ru

Добавить комментарий